-- Ну, давай по некоторому стандарту: когда родился, когда женился, как попал в Троицк?
-- Родился в Троицке, здесь же закончил художественную школу. Учился у Александра Константиновича Назарова. Потом в связи с тем, что сняли военную кафедру во всех художественных вузах, пришлось поступать в вуз технический. Поступил в тот, что ближе -- в МИРЭА. Проучившись два месяца, понял, что этим делом мне заниматься совершенно неинтересно и подумал: шесть лет в институте или два года в армии -- что перетянет? Шесть лет я здесь буду мучиться, заниматься бог знает чем, или два года прослужу в армии, а потом займусь делом художественным. Ушел в армию. Вернулся. Как раз хотел поступать в Строгановку на металл, но тут в моей жизни возникла женщина, я женился. Она стала меня уговаривать восстановиться в институте. Я восстановился, перевёлся на вечернее отделение, немножечко поездил и плюнул на это дело, потом и на работу. Пока всем этим занимался, в Строгановку так и не поступил. Где-то надо было брать деньги -- была семья. Подумал, что две руки у меня есть, рисовать я могу. Был знакомый мастер по металлу, зашел к нему, он мне говорит: видишь -- один кусок металла, другой кусок металла, вот припой. Всё. Остальное -- это твоя голова и твои руки. Так всё и началось -- случайно, спонтанно.
А вся большая работа началась достаточно интересно. Как-то в мае я захандрил, подумал: пройдусь. Дошел до прудов, а там сидит мальчик-калека, который не может забросить удочку. Я его спрашиваю: "Ты что?" Он говорит: "Есть хочу". "Что, нечего есть?" "Да, нечего, -- говорит, -- меня выгнали в отпуск, я на площади работаю в Москве, родителей нет. Хочу вот рыбку поймать, съесть".
У меня внутри всё сразу как-то собралось, думаю: "Ёлки-палки, я, взрослый, здоровый, умный мужик и вдруг так себя чувствую". Пришел домой, открыл книгу по искусству Древней Руси, и там мне попадается страница со словом "живете". Тогда это слово имело повелительное наклонение: если что-то родилось, оно не просто живёт и расцветает, оно обязано жить и расцветать. Если ты родился, нефига хандрить. Так началась эта большая коллекция. Потом появился Белов из Москвы, язычник. Они собирались снимать фильм о древности, но потом у них со спонсорами что-то не получилось. Для этого фильма я делал большую работу.

-- Коллекция -- это новый этап твоего творчества? А что до этого делал?
-- Тоже украшения, но всё это не имело какого-то единого направления, чёткого вектора, каждая работа отличалась от предыдущей. Не было своего стиля, что ли. Но всё равно, когда приходит женщина какая-то, ты смотришь на неё. Она спрашивает: "А когда будет готово?..", я говорю: "Не знаю". Ты видишь её в голове, ты её чувствуешь. И из твоего подсознания начинает что-то выходить, выходить, выходить как-то смутно. Это достаточно болезненный процесс, но приятный. А потом (может, через месяц, может, через две недели) ты понимаешь, что ей нужно именно вот то. Это может быть очень простая форма, примитивная, но это будет именно для неё. Потому что когда именно она это надевает, в ней и из неё начинает подниматься то, что было в ней спрятано. Нужно выявить суть человека, это самое главное.
А когда делаешь не специально для кого-то, делаешь, наверно, для себя. Я не женщина, но могу сравнить процесс рождения всех этих вещей с процессом беременности. В человеке что-то начинает зарождаться, смутно бурлить внутри, то, чего он ещё не понимает, какие-то толчки происходят. А потом человек обо всем забывает, садится, и из него это начинает идти. Когда что-то уже сделано, я иногда не понимаю, как это все произошло. Линии сами идут. И ты понимаешь на уровне подсознания, интуиции, что вот эта линия не годится. Тебе плохо оттого, что она здесь. Убираешь её, добавляешь другую. Камень нужен чуть-чуть меньше, вот попал. Всё. И когда ты попадаешь в точку, в гармонию, тебе становится хорошо. И больше ничего не надо ни добавлять, ни убавлять. Можно же перевалить камнями какими-то, дизайна добавить. Всё будет красиво, но не будет такого ощущения комфорта, радости. Когда изделие сделано, отдавать его, конечно, не хочется. То, что мы только что сфотографировали, у меня взяли год назад. Сейчас держу его в руках и такое ощущение, что ребёнка вернули. Серьезно говорю. Часто говорят, вот, мол, художники жадные. Не жадные они. Когда из пальцев кровь сочится, когда камень обрабатываешь, камень твоей кровью омывается, делаешь вещь неделю, потом испытываешь счастье оттого, что она получилась, отдать её потом тяжело.

-- Ты сказал, что всё делаешь по наитию, самообразованием не занимался?
-- Да я знаю, как всё это делать. Но в этом... как бы это сказать поточнее... Жизни в этом мало, это не совсем живое. А всё образование оно и так есть внутри. Как правильно разместить графику, где поставить этот камень, этот камень, чтобы было гармонично -- это всё математика, но это не мой подход к работе. Мне неинтересно, когда не происходит какого-то чуда. Я как бы забываю всё, когда начинаю делать, отключаюсь от этого, и происходит моя собственная магия. Рисуешь что-то, рисуешь, а потом -- бах! -- и пошел поток.

-- Сразу в железе начинаешь делать или сначала эскиз набрасываешь?
-- По-разному бывает. Но обычно бумагой я пользуюсь. Некоторые изделия -- как отдых, развлечение, начинаешь просто лепить их. Иногда получается. Но чаще делаю эскизы, много эскизов. Есть изречение, китайское, по-моему: "Одна стрела убивает орла. Две стрелы -- это уже слишком много". Надо суметь сделать так, чтобы орла убивала одна стрела.
Крест это, не крест -- не знаю. Денег за это особенно много не заработаешь. Но есть некие состояния в человеке... Достоевский сказал: "Красота спасет мир". Но спасет мир не сама по себе красота, вещи, предметы красивые, а это состояние переживания красоты. В творчестве мы всего этого и достигаем, потому оно так привлекательно и трудно. Но когда столкнулся с этим состоянием, побывал в нем, от него уже невозможно отказаться, жить без него.

-- Какие-то отзывы есть на твою работу, часто ли бывают выставки?
-- Выставок было не так много. Я довольно долго работал, не думая об этом. Мне казалось, что мне всё это не нужно. Первую выставку я сделал год назад в Троицке. Оказалось, что это приятно людям. Появились такие отзывы, я даже был растроган, когда услышал: мол, мы не сможем купить таких изделий, это так дорого, давай хоть купим фотографии.
Действительно, я когда начинал, покупал все попадавшиеся фотографии художников по металлу, было интересно просто смотреть. Сейчас уже не очень, есть свои.
Потом была в Ярославле выставка через полгода где-то. Отзывы-то все очень хорошие.

-- А как происходит продажа или выбор клиентов, это же должно давать тебе средства к существованию?
-- На самом деле, средства к существованию дают другие работы. В этом есть и моя вина. Как у всех художников, один замысел у меня сменяет другой. Я могу придумать, сделать, воплотить, а вот дальше весь этот маркетинг... Тут нужен кто-то, кто этим бы занимался. Самому всё не успеть. Вот сейчас хочу свезти в салон кое-что. Фильм дал много денег, заказ был большой, на полгода где-то. Столько мельхиора, меди, огромные бухты. Мы ходили в лес (не потому что эстетство такое: осень, костры, соколы летают), плавили медь и мечами ее переворачивали. Потому что отжечь дома такое количество меди просто невозможно.
Была очень интересная работа, я полгода был в таком состоянии. Костры какие-то в голове, кони скачут... Может быть, когда работаешь над какой-то эпохой, подключаешься к чему-то?..

-- Почувствовал себя язычником?
-- Нет, не язычником, никаких религиозных подоплёк не было. Погружаешься туда, изучаешь литературу, семантику, знаковую систему. Естественно, если день ото дня полгода в этом жить, что с тобой будет происходить!

-- С Александром Константиновичем ты общался? Он как-то отзывался о том, что ты делаешь?
-- Когда учился в художке, я Александра Константиновича побаивался. Мальчишкой же был, прогуливал, что-то там ещё. Как-то раз мой папа его встретил, спрашивает: "Ну, как там сын? Я вот ему краски купил -- "Ленинградские", хорошие". "Сын? -- отвечает, -- Что-то я уже месяц сына вашего не видел".
Но на первую выставку я его пригласил, хотя всё равно побаивался. Мне 34 года, я взрослый, сформировавшийся человек, но страх остался. Да он ведь профессионал, не любитель, толк понимает. Он пришёл и очень меня тронул. Я просто не ожидал из его уст услышать то, что он сказал. Тем более, что мне было очень важно, что скажет он, ведь я у него совсем маленьким учился первые линии проводить. Он сказал: "Я в этой области не специалист, но с чисто художественной точки зрения это хорошо. Мне нравится, Женя, что ты делаешь. В нашем городе стало одним мастером больше". Я был страшно рад.

-- В нашем городе есть еще ювелиры? Какое-то общение происходит?
-- Не надо рядом с моим именем ставить слово "ювелир", для меня это ругательство. Потому что ювелир -- это человек, который делает какие-то вещи на заказ. Это когда всё отточено, зашлифовано, аккуратненько. У меня есть такие вещи, сделанные когда я хотел доказать себе, что я тоже что-то такое могу на уровне Фаберже. Я считаю себя художником по металлу. Тут остаётся след от молотка, какой-то спил, видно, что всё сделано руками. Я ставлю перед собой цель не красивое изделие сделать, а почувствовать человека или передать что-то, своё состояние. На некоторых вещах я специально оставляю следы работы, от ковки.
Цель любого искусства -- передать то, что у тебя внутри, что ты хочешь сказать, и какими средствами это будет сделано, совершенно не важно. Можно просто взять железочку, написать на ней "небо", "звёздочки". Но это, конечно, не очень интересно. В наше время концептуализмом уже переболели. Даже в живописи я перехожу опять к пейзажу, без всяких заморочек. То есть, вещь сама по себе должна быть красива, и не нужно человеку ничего объяснять. Чисто изобразительные средства должны находить какой-то отклик, помимо головы. Человек должен загораться, глядя на что-то. Не обязательно, чтобы все загорались, одним что-то нравится, другим -- нет. Но должно быть такое состояние, когда человек смотрит, и что-то в нем пробуждается. Замечательный момент.
На первой выставке я поставил Сей-Сёнагон "Записки у изголовья", "То, что утонченно красиво":
"Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья.
Яйца дикого гуся.
Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке.
Чётки из хрусталя.
Цветы глицинии.
Осыпанный снегом сливовый цвет.
Миловидный ребёнок, который ест землянику".
Или, помните, в фильме "Андрей Рублёв" эта разрушенная, разграбленная после татар церковь, и сумасшедшая девочка, и сам Андрей, и снег идет. И появляется умерший Феофан Грек. И Андрей у него спрашивает: "Феофан, ты же помер", он говорит: "Ну да". "А как там в раю?" "Не могу я тебе говорить всё, скажу только, что всё там не так, как вы здесь думаете".
А потом тот момент, когда он ходит, уже забыв немножко об Андрее, и смотрит на иконы, хотя он уже из другого мира, молча, тихо, а потом говорит: "А всё-таки красиво всё это!"
Нужно именно такое состояние, нужно видеть, как всё красиво. Иногда мы ходим, совершенно ничего не замечая, а потом вдруг оборачиваешься где-то, какое-то дерево стоит, облако плывет. Думаешь: "Красиво!" Это на уровне каких-то глобальных состояний. Люди, которые наркотики употребляют, наверно, в эти состояния попадают? Совершенно сказочное ощущение, без слов можешь стоять и, околдованный, смотреть. Наверно, всё творчество про это. Если ты в этом состоянии побывал, ты должен его воплощать. Наверно, это и есть призвание или крест. Ха-ха. Тут я не знаю, как рассуждать. В плане денег, наверно, крест пока.
Работа сама по себе достаточно сложна. Многие думают, что вот, ювелир, значит, должен быть с пинцетиком, что-то такое чистенькое. У меня была знакомая, художник. Сказала мне: "Жень, я хочу с металлом поработать. Ты меня научишь паять, с горелочкой?", "Да, -- говорю, -- конечно, научу, заходи". Она заходит в тот момент как раз, когда я тянул проволоку, собрав все свои силы, щипцы зажав в руках, ногой уперевшись в фильеры, и с криком, с которым бойцы пробивают стены, полетел в противоположный угол. Она посидела, полчасика посмотрела, "Не, -- говорит, -- Женька, не буду у тебя учиться. Не для меня эта работа". Так что чисто физической мужской работы очень много. Ковка, молоток, наковальня. Это уже потом идёт процесс тоненький. Я даже не знаю, что мне больше нравится. А с камнями так и происходит, настолько забываешь все, что можешь пальчик запросто стесать.

-- Всё дома делаешь?
-- Да где угодно. Можно в мастерской у кого-то. Вообще без мастерской сложно. Даже когда картину рисуешь, комната превращается в малярню какую-то, в которой не продохнуть. А потом в ней надо спать, жить... Ну что, всем непросто, а что делать.

-- А может живописные работы тоже в галерею поставим?
-- Я думаю, попозже. Сначала с этим разберёмся. Меня и на первой выставке спрашивали о живописи. Но как я вам сказал, тут я убиваю орла одной стрелой, а там мне надо две.
Чем сложна работа с металлом -- он сам по себе жёсткий и от тебя требует жёстких качеств. С ним трудно, одно изделие надо делать пять дней. А живописная работа делается быстрее, да мне и нравятся экспрессивные работы. За два часа можно сделать все. Вот сейчас я нарисовал десять работ в Костромской области, в Сергееве, древней заставе XII века. Если там видели, что идут враги, зажигали на вышке костёр и передавали известие дальше. Там музей-усадьба Островского, замечательные места. Туда приезжаешь и понимаешь, что ничего не надо больше. Понимаешь, какая земля большая, круглая, наполняешься какой-то силой.

-- Как ты попал туда?
-- Меня пригласили туда в гости, пожить недельку в домике. Приехал, мне так понравилось, что осенью съездил ещё раз. Познакомился с замечательным художником Горским, он в Москве живёт. Так он просто туда на всё лето едет, как только оттаивает. Он потомственный художник, дедушка с Малевичем дружил, бабушка с Мухиной лепила, дом у них как музей. Я говорю ему: "Серёга, ты чего здесь делаешь?" Он говорит: "Да что мне эта Москва, у меня дед всё в историю хочет попасть, каталоги издает, а мне хорошо здесь". "А чего ты здесь не рисуешь?" "Жень, -- говорит, -- для художника главное -- голова. У меня всё в голове, я приеду, там всё нарисую, а здесь я Живу". Есть места, где надо наполняться чем-то, чтобы из себя потом родить. В городе сложно что-то почерпнуть, он больше из нас выпивает, чем даёт. И потом там есть история: вот здесь Снегурочка растаяла, вот это ручеёк, в который она превратилась, там сердце её бьется.
Я не любил особенно Островского. Ну, то есть как, мы все проходили его в школе, так немножечко почитывали, но особого увлечения он не вызывал. Но после тех мест я приехал, всего его перечитал, все дневники. Читаешь, например: "Сегодня я спустился, поймал трёх окушков. Непогодилось". И понимаешь: вот, про это место совершенно волшебное, вот про это. Там я понял, что такое слова, что такое язык. Откуда они берутся, что с ними происходит, какой объём они передают. У всех в жизни есть такие волшебные места, ситуация, в которой внутри всё пробуждалось. Хочется взять инструмент, поехать и месяц поработать там. Посмотреть, что в тех условиях будет делаться. Правда, там интересные вещи происходят. Я понимаю, почему глубинка живёт совершенно оторвано и ничего не хочет делать. Там и так хорошо. Люди едят картошку, ходят по земле, накрытые русской нирваной, и им хорошо без всего.
Но я не деревенский житель, у меня после двух недель начинает что-то свербить, что-то делать хочется: поставить у колодца журавля, что-то предпринимать, производить. У них в деревне связи нету, я им предложил -- давайте сделаем вышку, чтоб поднимать флаги или зажигать костры. У нас ужин, например, надо Горского позвать -- жжём костер. Горский увидит -- придёт. Чтобы не топать до другой деревни три километра, лошадей тоже нет.
Так что через две недели пора выводить уже из себя что-то, как-то выражать накопленное...

Интервью брали Сергей Феклюнин и Лилия Туманова